ЖУРНАЛ РЕДАКЦИЯ НОВОСТИ СПРАВОЧНИК ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ
журнал
свежий номер

подписка

купить журнал

содержание
ДАНИЯ

КОРОЛЕВСТВО НЕПАЛ

ПУТЕШЕСТВИЕ С КЛАССИКОМ

ПРАВОСЛАВНАЯ АМЕРИКА

ЛЕГКИЕ ЗАРАБОТКИ ЗА ГРАНИЦЕЙ? НЕ ВЕРЬ!

архив

ПУТЕШЕСТВИЕ С КЛАССИКОМ


Н.В. Гоголь: "НА ТЕБЕ ПАСПОРТ, ЕШЬ ЕГО!"

   «Я – странник», – говорил о себе Гоголь. Своего дома у него никогда не было: гостиницы, наемные квартиры, годы жизни у друзей и знакомых. Даже отчий дом навещал он нечасто, а по-настоящему хорошо чувствовал себя только в Риме – городе своей души. Наверное, ни один русский не любил вечный город так самозабвенно и преданно, как малоросс Гоголь.


На хуторе близ Диканьки

   Родился Гоголь в сердце Малороссии, в местечке Большие Сорочинцы Миргородского повета Полтавской губернии.

   Красотам и легендам родной земли Гоголь посвятил немало страниц. После выхода в свет его «Вечеров на хуторе…» название местечка – Диканька – стало известно всей читающей России. Могучая гоголевская фантазия обессмертила маленький городок. Впрочем, место это действительно замечательное. Вот как о посещении Диканьки рассказала в своих «Дневниках» землячка Гоголя, Мария Башкирцева:

   «Мы были у князя Сергея Кочубея… Имение князя – это знаменитая Диканька…

   По красоте сада, парка, строений Диканька может соперничать с виллами Боргезе и Дория в Риме… Но лишь только войдешь в дом, всякое сходство с Италией исчезает… Этого блеска, этого величия, этого божественного искусства, которое приводит вас в восторг в дворцах Италии, нет и следа».

   Первое путешествие Гоголя состоялось в младенчестве: шести недель от роду его перевезли из Сорочинец в Васильевку, на хутор отца, в маленький беленький барский домик в один этаж с мезонином. Здесь пройдут девять счастливых лет детства. А первым городом юного Гоголя будет Полтава – там пройдет его непродолжительная учеба в уездном училище. Следующим городом станет Нежин Черниговской губернии. Здесь, в подобие Царскосельскому, тоже был открыт лицей. Как и царскосельские лицеисты, «нежинцы» тоже любили кутить; в здешних трактирах Гоголь выучился бильярду – единственной игре, которой он увлекался.


Не верьте Невскому проспекту

   Но что Полтава и Нежин по сравнению с Петербургом! Столица – извечная мечта российского провинциала. Прощай, Васильевка, прощай, Нежин – впереди долгая дорога в неизвестный чужой город, новые встречи, новая жизнь.

   Гоголь поселяется на Гороховой – эту улицу называли Невским проспектом народа, рядом Сенной рынок, где можно было купить все – от одежды до продуктов, в том числе и поштучно(!) репу, что страшно удивило Гоголя, привыкшего к украинскому изобилию. На Гороховой не нравится, и его новая квартира – на Екатерининском канале. Тоже не бог весть что, но все же ближе к Невскому проспекту. О, сколько грезилось о нем долгими домашними вечерами. «Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге… Едва только взойдешь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем». Ах, как хочется завоевать этот проспект и эту важную публику! Но Петербург не покорился Гоголю с первого раза: «О, не верьте этому Невскому проспекту!.. Все обман, все мечта, все не то, чем кажется!»

   Первый заграничный вояж Гоголя – не путешествие, а побег из города, ставшего ненавистным после провала первого литературного опыта. Один, тайком, он отправляется в Любек. Европу в этот свой приезд Гоголь не полюбил – чужая страна, чужой язык (с языками у него было плохо). Все очень чистенько, обыкновенно, размеренно. Через три дня он в Гамбурге, и снова Петербург – деньги кончились.

   И все же Петербургу Гоголь не простит, и самым любимым его российским городом станет Москва: «Сердце мое наполнено благодарностью к ней за ее внимание ко мне».

   Впервые во второй столице Гоголь появился в расцвете молодости – в 23 года. Останавливался он в гостинице, никого у себя не принимая. А в гости ездил часто, друзей и знакомых в Москве было много. Москву Гоголь знал и любил: «Она еще до сих пор русская борода, а он (Петербург) уже аккуратный немец». Здесь закончится его жизнь, но пока – планы, планы… Впереди долгая дорога, годы странствий.


«Мне бы дорога теперь, да дорога»

   В 1836 году Гоголь выехал из России. Он ехал через Вену и Париж, Берлин и Женеву. «Более месяца с лишком прожил я в Женеве. Если ты когда-нибудь будешь в сем городе, то увидишь на памятнике Руссо начертанное русскими буквами к тебе послание. В сем городе я был в пансионе … и, озлобившись на иркутский климат Женевы и на гадкое время, удрал оттуда».

   Где он только не был! «Города швейцарские для меня мало занимательны. Ни Базель, ни Берн, ни Лозанна не поразили… Два предмета только остановили и поразили меня: Альпы да старые готические церкви». Уже будучи бывалым путешественником, он отметит: «В Швейцарии все вдвое дороже против римского». Путешествия – это не просто любознательность и жажда впечатлений, но еще одиночество и болезни, хотя Гоголь и пишет в письмах, что едет «развлечься». Впрочем, и это правда: если в Петербурге жизнь к вечеру замирала, в Европе все только начиналось.


«Неплохая собака этот Париж»

   Так скажет Гоголь, впервые попав сюда. В Петербурге был один Невский, а Париж – весь Невский проспект. Но этот город Гоголь не смог полюбить, после Рима он находил его сухим и безжизненным. Он и французской литературы не любил, и к французам относился без большой симпатии – за, как он говорил, «моду, которую они ввели по Европе, быстро создавать и тотчас же, по-детски, разрушать авторитеты».


«Рим больше, чем счастье и радость»

   Обычно он колесит по Европе, подолгу нигде не задерживаясь, а осень и зиму проводит в Риме. Обо всех других итальянских городах Гоголь говорит и пишет вскользь, невзначай, а любимому городу посвящает замечательную повесть «Рим».

   Гоголь знал вечный город великолепно и был гидом для своих знакомых и друзей. Современники отмечали, что он хвастал перед ними Римом, как будто это его открытие. Одно из самых любимых мест писателя – собор святого Петра. Здесь земное богатство католической церкви представлено во всем своем великолепии.

   Гоголь говорил, что в одном только Риме он мог глядеть в глаза всему грустному и безотрадному и не испытывать тоски и томления. Однажды на внутренней стороне купола любимого своего собора Гоголь прочитал надпись, сделанную рукой императора Николая Павловича: «Я здесь молился о дорогой России». (Надо отметить, что подобные «граффити» были весьма распространены в то время и отнюдь не свидетельствовали о вандализме или дурном тоне.)


Итальянские зарисовки русских путешественников

   Анненков, наблюдавший Гоголя в Риме, отмечает, что житейской мудрости в нем было почти столько же, сколько и таланта. Вот одна сценка: «По окончании расчета за обед Гоголь оставил прислужнику, как и все другие посетители, два байока (две копейки ассигнациями), а когда я со своей стороны что-то переложил против этой скудной суммы, он остановил меня замечанием: «Не делайте этого никогда. Здесь есть обычаи, которые дороже вашей щедрости. Вы можете оскорбить человека. Везде вас поблагодарят за прибавку, а здесь посмеются». (Отметим, что за последние 160 лет нравы в Италии заметно изменились.)

   А вот заметки самого Николая Васильевича: «Я приехал в Италию с двумястами франками, и если бы не страшная дешевизна и удаление всего, что вытряхивает кошелек, то их бы давно уж не было. За комнату, то есть старую залу с картинами и статуями, я плачу тридцать франков в месяц, и это только одно дорого. Прочее все нипочем. Если выпью поутру один стакан шоколаду, то плачу немножко больше четырех су, с хлебом, со всем. Блюда за обедом очень хороши и свежи, и обходится иное по 4 су, иное по 6. Мороженого больше не съедаю, как на 4. Зато уж мороженое такое, какое и не снилось тебе. Теперь я такой сделался скряга, что лишний байок (почти су) передам, то весь день жалко».

   Рассказы русских путешественников о таможне (догане) вряд ли удивят и сегодняшнего туриста. Вот характерная сценка из «Воспоминаний» Смирновой-Россет: «Княгиня Волконская дала таможенным чиновникам несколько байок, а Перовский десять франков. Вдруг он видит, что таможенный люд строится в шеренгу, и думал, что они обиделись. Напротив, они с уважением поклонились и сказали: «Генерал, администрация доганы благодарит вас за щедрое приношение».


«На тебе паспорт, ешь его!»

   С Гоголем за границей случались забавные происшествия, да и вообще он был любитель разыгрывать комические сценки. Погодин так вспоминает об их совместном путешествии по Европе: “Гоголь ни за что на свете не хотел никому показывать своего паспорта, и его надо было клещами вытаскивать из его кармана. Он уверял меня даже, что когда ездит один, то никогда не показывает паспорта никому по всей Европе под разными предлогами. Так и при нас, не дает да и только: начнет спорить, браниться и, смотря в глаза полицейскому чиновнику, примется по-русски ругать на чем свет стоит его императора австрийского, его министерство, но таким тоном, таким голосом, что полицейский думает слышать извинения…

   Так он поступал, когда паспорт у него в кармане и стоит только вынуть его, а это случалось очень редко; теперь представьте себе, что паспорта у него нет, что он засунул его куда-нибудь в чемодан, в книгу, в карман. Он должен наконец искать его, потому что мы приступаем с просьбами: надо ехать, а не пускают. Он начнет беситься, рыться, не находя его нигде, бросать все, что попадется под руку, и наконец, найдя его там, где нельзя и предположить никакой бумаги, начнет ругать самый паспорт, зачем он туда засунулся".


Дорожный калейдоскоп

   Возвращение на родину было триумфальным. Но в России холодно и неуютно. Дорога неудержимо влечет его. Однако доходы даже всероссийски признанного писателя слишком невелики для подобных путешествий. Гоголь, чтобы сократить дорожные расходы, ищет попутчика и дает объявление в газету: «Некто, не имеющий собственного экипажа, ищет попутчика до Вены, имеющего собственный экипаж, на половинных издержках; на Девичьем поле в доме проф. Погодина; спросить Николая Васильева Гоголя». Прощание с друзьями и поклонниками было шумным и торжественным: «Сад Погодина почтительно шумел. Рассаженные в клетках соловьи, искусно прикрытые ветвями огромных лип, пели как шальные, варились кушанья, шел пар от супов и котлет, сам Гоголь приготовлял в большом тазу жженку». Так провожала своего писателя Москва.

   Через несколько дней Гоголь в Вене. Здесь он собирался лечиться вновь открытыми водами. В городе во всем царил дух приличия и порядка. Гоголь набросился на воды, всецело доверившись врачам, которые все никак не могли понять причину его болезней, но лечили усердно.

   Воды вообще были пунктиком Гоголя. Они редко помогали ему, но он всегда их пользовал: «Я живу на знаменитых водах баден-баденских, куда заехал только на три дня и откуда уже три недели не могу выбраться…»

   Но воды не помогли: то ли от старой болезни нервов, то ли от испытанной на родине усталости страх и отчаяние вновь овладели им. Прочь, прочь отсюда – в Рим!

   Но уже и любимый город не способен излечить его от нахлынувшей тоски: «Теперь не могу глядеть я ни на Колизей, ни на бессмертный купол, ни на воздух, ни на все». А в другом письме следует пояснение: «Москва моя Родина». Как ни любил он Италию, все же это была не Россия. Насытившись созерцанием, он стремится домой.

   Теперь его очень интересует Россия, как раньше Малороссия, он собирает русские пословицы, названия трав, птиц, одежды, много читает о старых русских городах – Владимире, Костроме. Но и без Европы жить не может.

   И опять дорога. Гоголь приезжает в Ниццу: «Ницца – рай; солнце, как масло, ложится на всем; мотыльки, мухи в огромном количестве, и воздух летний. Спокойствие совершенное. Жизнь дешевле, чем где-либо». Париж, Франкфурт, Берлин, Дрезден… Где бы ни был Гоголь, в России или за границей, он всегда заходил в книжную лавку. Говорил, что это «самый верный пробный камень умственного развития города».

   Воспоминания знакомых Гоголя сохранили анекдоты о его путешествиях: «Раз говорили о разных комфортах в путешествии, и он сказал мне, что на этот счет всего хуже в Португалии, и еще хуже в Испании… там очень гадко в трактирах. Все едят с прогорклым прованским маслом. Раз слуга подал мне котлетку, совсем холодную. Я попросил его подогреть ее. Он преспокойно пощупал рукой и сказал, что она должна быть так. Чтобы не спорить, я спросил шоколаду, который оказался очень хорошим, и ушел».

   Да, Испания того времени была для русских «туристов» местом вовсе неизведанным и малоинтересным, ей даже отказывали в том, что составляло и составляет ее славу, – в природе и искусстве. Как вам, например, такой тезис: «…ни климат, ни природа, ни картины не могли произвести особенного впечатления»? Вот уж с чем согласиться совершенно невозможно. А как же Эль Греко, Веласкес, Гойя?!

   Все увидеть, объять, прочувствовать, как об этом мечталось в юности. Но давнее нездоровье мешает, путает все планы. Врачи рекомендуют карлсбадские воды (опять воды!), и Гоголь едет в Карлсбад. Здесь лечился великий Петр, здесь вся знать Европы поправляет свое здоровье. Помимо вод, Гоголь осматривал дом, где жил Гете, гостиницу, которую строил Петр вместе с немецкими плотниками. Лечение не помогло.

   Опять помог любимый город, в который Гоголь вернулся, отчаявшись выздороветь, – Рим. Впрочем, оставалась еще мечта, исполнение которой он откладывал многие годы – поклониться Гробу Господню. Из Неаполя Гоголь, сев на пароход, отправляется в Иерусалим.

   Но Гоголю не повезло: всю дорогу от Мессины до Мальты их болтало, и он, «впрах расклеившись», сошел на Мальте. Вряд ли могло маленькое островное государство, где нет ни рек, ни растительности, понравиться малороссу Гоголю, привыкшему к буйству зелени и красок. Однако то, что именно здесь потерпел кораблекрушение и провел семь лет апостол Павел, могло быть для Гоголя, направлявшегося на Святую Землю, фактом значительным. Впрочем, отзывы о Мальте самые скромные: «…в Мальте почти вовсе нет тех комфортов, где англичане: двери с испорченными замками, мебель простоты гомеровской, и язык невесть какой».

   И снова пароход, и снова море. На Родосе, где была стоянка, Гоголь осмотрел остатки Колосса Родосского. Снова море и путь в Бейрут (потом Гоголь будет жаловаться знакомым, что в Бейруте ему «жиды сшили сюртук, в котором он не может явиться ни к кому в Петербурге»).

   В Иерусалим Гоголь въехал на осле, как древний христианин, после недельного тяжелого путешествия верхом по знойным равнинам Сирии. Он мечтал о покое и созерцании у Гроба Господня, но кругом были толпы людей. Смирнова-Россет вспоминала: «Что он чувствовал у гробницы Спасителя, осталось тайной для всех. Он мне не советовал ехать в Палестину, потому что комфортов совсем нет». Однако природой Гоголь остался доволен: «Природа в Палестине нисколько не похожа на все то, что мы видели; но тем не менее поражает своим великолепием, своею шириною. А Мертвое море – что за прелесть!».


«К священным местам родины»

   Это путешествие Гоголя было его последним заграничным вояжем. Он навсегда возвращается на родину, хочет «проездиться по России». Первым городом в этом списке стоит Калуга, здесь губернаторствует муж Смирновой-Россет. Съездил он и на соседний Полотняный завод, увидел речку Суходрев, где рыбачил Пушкин в имении деда своей жены; вспомнил, что здесь Наталья Николаевна жила несколько лет после смерти мужа. Имение разрушалось, было заложено-перезаложено. После смерти поэта прошло двенадцать лет.

   Гоголю хотелось совершить путешествие по всей России, от монастыря к монастырю, ездя по проселочным дорогам и останавливаясь отдыхать у помещиков. «Велико незнанье России посреди России. Город не знает города, человек человека». Особенно ему понравилась Оптина Пустынь. «Благодать видимо в ней присутствует. Это слышится в самом народном служении. Нигде я не видел таких монахов… За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышишь ее благоухание: все становится приветливее, поклоны ниже и участия к человеку больше».

   Гоголь будет еще в Одессе: «Хотя и страшат меня здешние ветра, которые, говорят, зимой невыносимо суровы; но сила моря была так полезна моим нервам! Авось-либо Черное море хоть сколько-нибудь будет похоже на Средиземное». В последний раз он посетит свою Васильевку, где решил-таки построить дом – воплотить мечту своего отца. Купил дубовый шкаф для книг и уехал. Навсегда.

   Последняя осень. Больной с наступлением холодов, он мечется, хочет в Крым, выезжает из Москвы, но дорога уже не спасает. Впервые он, свернув с дороги, возвращается назад.

   Гоголь умер в Москве, в доме Талызина на Никитском бульваре, сейчас здесь библиотека. Гроб несли на руках до Даниловского кладбища – восемь верст по глубокому снегу…

   Казалось, упокоился Николай Васильевич, ан нет. Недаром он называл себя «странником». Последнее путешествие Гоголя состоялось в мае 1931 года – прах его был перенесен из Данилова монастыря на кладбище Новодевичьего монастыря.

Елена КАЗЕННОВА
реклама