ЖУРНАЛ РЕДАКЦИЯ НОВОСТИ СПРАВОЧНИК ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ
журнал
свежий номер

подписка

купить журнал

содержание
Латвия

Вайра Вике-Фрейберга: беженка. репатриант. президент

LOVE STORY

Отдых в горах

Как можно "не приять" Россию?..

История паспорта

Новый закон о гражданстве: признает ли Россия двойное гражданство?

Банковская тайна в России и за рубежом

Алкогольный рынок России

архив

Как можно "не приять" Россию?..

   Сейчас, вероятно, уже мало кто помнит, какой скандал разразился в 1984 году, когда стало известно, что для перезахоронения в Москву будет привезен прах Федора Шаляпина. В Министерство культуры, во Всесоюзное музыкальное общество волной шли письма протеста: в глазах их авторов великий русский певец был “белоэмигрантом”, “изменником”, если и не “врагом народа”, то уж заведомо “не нашим”. Сработал много лет навязываемый советской пропагандой стереотип отношения к славному имени артиста, который был вынужден в 1922 году уехать из своей страны. И лишение его звания первого народного артиста Республики, и постыдная возня вокруг истории с пятью тысячами франков, якобы переданных им какой-то белогвардейской организации в Париже (на самом деле то был дар детям русской эмиграции), и многочисленные публикации в центральной прессе - все это не могло пройти бесследно и, увы, сыграло свою роль. Да что говорить, если даже Маяковский писал:

И песня
И стих -
это бомба и знамя.
И голос певца
подымает класс,
И тот, кто сегодня поет не с нами,
Тот
против нас.
Заканчивается же стихотворение призывом:
С барина
с белого
сорвите, наркомпросцы,
народного артиста
красный венок!

   А ведь умер-то Шаляпин гражданином России, не менял ни подданства, ни паспорта! Потому и хоронили его во Франции вне закона, только благодаря благосклонности высокопоставленных армейских чинов, давших ему последний приют на военном кладбище Батиньоль. “Здесь покоится гениальный сын земли русской”, - написано по-французски на могильной плите. Есть над чем задуматься. Тогда, в 1938 году, думали как-то по-особому. Похороны Федора Ивановича переносили со дня на день: ждали приезда из Москвы его старшей и любимой дочери Ирины (пришла телеграмма, что советские власти разрешили ей похоронить отца). Но она не доехала: ее задержали на границе и возвратили обратно. А в Париже продолжали ждать…

   И - вот ведь судьба! - даже его перезахоронение сорок шесть лет спустя прошло не по обычаю, а наспех, чтобы не вызывать “ненужного ажиотажа”. Даже надгробного памятника, как это заведено в русской культуре, Шаляпину не приготовили. Просто перевезли на Новодевичье кладбище скульптурный портрет, приобретенный много лет назад Министерством культуры. Сработанная из белого мрамора фигура артиста, свободно расположившегося в кресле среди окружающих надгробий, - откровенный нонсенс, граничащий едва ли не с кощунством. Да и не предназначена она для установления на открытом воздухе, под дождем и снегом: мрамор на глазах сереет, портится. Впрочем, кого волнуют такие мелочи!..


***

   Как же случилось, что артист, заявлявший: “Я люблю искусство и Россию - и больше ничего”, вынужден был закончить свою жизнь на чужбине?

   Многие историки театра утверждают, что Шаляпин не сумел разобраться в политической ситуации первых послереволюционных лет, испугался бытовых и материальных трудностей и сбежал за границу.

   Если бы все было так просто!..

   Сегодня, когда наконец читаешь не изуродованные цензурой страницы его автобиографии “Маска и душа”, становится понятно, что пресловутая аполитичность артиста - всего лишь удобный ярлык, позволявший выносить приговор Шаляпину, не считаясь с его собственной точкой зрения, с его взглядом на исторические события. “Многим, - вспоминает этот “чужак”, - наверное, покажется неожиданным мое признание, что в течение почти двух десятков лет я сочувствовал социалистическому движению в России и едва ли не считал себя самого заправским социалистом!” Однако уже через год-два после Октябрьской революции отношение Шаляпина к новым “начальникам” существенно меняется. “Я заметил, - вспоминает он, - что искренность и простота, которые мне когда-то так глубоко импонировали в социалистах, в этих социалистах последнего выпуска совершенно отсутствуют. Бросалась в глаза какая-то сквозная лживость во всем. Лгут на митингах, лгут в газетах, лгут в учреждениях и организациях. Лгут в пустяках и так же легко лгут, когда дело идет о жизни невинных людей. И, ничуть не стесняясь ушей посторонних посетителей в кабинетах, отдают распоряжения: “С этими церемониться не надо. Принять самые суровые меры… Эта сволочь не стоит даже хорошей пули…””

   Шаляпин был одним из тех, кто с огромным энтузиазмом включился в работу по реорганизации бывших императорских театров. Не щадя себя, артист сочетал многочисленные концерты (для заработка или получения продуктов питания) с участием в разного рода комиссиях, жюри, советах, собраниях. Ему не надо было искать путей сближения с новым зрителем - этот зритель принимал его безоговорочно. Авторитет Шаляпина был необычайно высок. Неудивительно, что его имя стоит не только на многих документах, касающихся нового советского искусства, но и на политических декларациях. Вместе с Горьким он подписывает в 1921 году воззвание “К гражданам Америки” о помощи русским детям хлебом и медикаментами. Письмо Шаляпина “На помощь!”, зовущее спасать голодающих Поволжья, было напечатано в “Известиях” и перепечатано массой газет.

   В ноябре 1918 года Шаляпин становится первым народным артистом Республики. И в том же году в газете “Известия” всерьез ставится вопрос “о социализации Шаляпина”, раз он “сам в себе не находит внутреннего требования такой социализации по своему убеждению”.

   Революция, считал Шаляпин, должна нести улучшение общественного устройства. На деле же выходило ухудшение и даже откровенный произвол и грабеж, а те, кто грабили, прикрывались словом “реквизиция”.

   У него отобрали все, включая коллекцию вин, присланных ему в подарок поклонниками из Франции. Дом на Новинском бульваре в Москве, приобретенный артистом еще в 1910 году, был в порядке уплотнения заселен жильцами, занявшими все комнаты по выданным им местными властями ордерам. В зимние холода они начали разбирать полы, чтобы топить печки. Самого же хозяина переселили на площадку лестницы мезонина. С теснотой “уплотненного” дома Шаляпин смирился. Труднее было привыкнуть к постоянным, унизительным для артиста ночным обыскам, при которых изымались даже подарки, сделанные ему публикой. То же было и в Петрограде: реквизиция имущества, вплоть до изъятия белья, продуктов, столового серебра, категорическое требование к жене Шаляпина участвовать в трудовой повинности (разгрузка дров) - все это заставляло Федора Ивановича искать защиты, что претило его характеру. С одной стороны, признание публики, присуждение почетных званий, приглашение руководить Мариинским и Большим театрами, а с другой - зависимость от грубого произвола местных коммунальных властей, врывавшихся по ночам в квартиру, обвинения в буржуазности, порождавшие ощущение непрочности элементарного бытового уклада, тревогу за близких, неуверенность в завтрашнем дне.

   Художник Константин Коровин вспоминал, что Шаляпину постоянно приходилось ездить “в Кремль, к Каменеву, Луначарскому, Демьяну Бедному, к Ленину и Дзержинскому, чтобы отбиваться от новоявленных администраторов. И, приходя ко мне, он всегда начинал свою речь словами:

   - В чем же дело? Я же им говорю: я имею право любить свой дом. В нем же моя семья. А мне говорят: теперь нет собственности, дом ваш принадлежит государству. Да и вы сами тоже. В чем же дело? Значит, я сам себе не принадлежу. Представь, я теперь, когда ем, думаю, что кормлю какого-то постороннего человека. Это что же такое?.. Горького спрашиваю, а тот мне говорит: “Погоди, погоди, народ тебе все вернет”. Какой народ?.. Непонятно. Но ведь и я народ”.

   Революцию Шаляпин воспринял прежде всего как полное освобождение личности художника. Между тем, случилось обратное: утвердилась жесткая регламентация, откровенный произвол новоявленных администраторов с кобурой. Шаляпин вспоминает, как в театр к нему постоянно наведывались какие-то “начальники”, “делали каменные лица и говорили, что вообще это искусство, которое разводят оперные актеры, - искусство буржуазное и пролетариату не нужно. Так, зря получают пайки актеры”. Как можно работать при таком отношении?!

   В 1922 году в Берлине один журналист допытывался: приемлет или не приемлет Шаляпин советскую власть. “Я, видите ли, самого этого слова - “приемлю” - не понимаю, - отвечал артист. - Что это значит: “приемлю”? Как можно “не приять” Россию?.. Но если вы уж на этом слове - “приемлю” - настаиваете, то да, конечно, я приемлю советскую власть. Как же иначе? Как можно не приять? Ведь ежели не приять, так, значит, из России бежать надо - а я из России бежать не могу”. Свои гастроли за границей артист воспринимал как временную меру, как возможность обеспечить большую семью и тех людей, перед которыми он чувствовал себя обязанным. “У меня на шее - 26 человек”, - писал Шаляпин. Надо было “поставить на ноги” восьмерых своих детей и двух приемных. Он помогал семье своего первого учителя Усатова, другу своей юности Пеняеву и многим другим.

   Шаляпин был не только актером-певцом выдающегося таланта, но и общественным и художественным явлением такого размаха и свойства, что его “национальные” качества еще при жизни Шаляпина стали интернациональными, всеобъемлющими, принадлежащими общечеловеческой культуре. Его по праву считали одним из трех лучших певцов мира наряду с Титта Руффа и Энрико Карузо, которые, как и он, гастролировали по всему миру. Именно поэтому Шаляпин был избавлен от материальных и прочих мытарств, которые испытывали его соотечественники. Такое особое положение вызывало зависть и в эмигрантской среде, и на родине. Наверное, никто из русских артистов, писателей, художников так не страдал от людской неблагодарности и клеветы, как Шаляпин. Задолго до революции распространилась (и живет до сих пор) молва о Шаляпине как владельце несметных богатств, сделавшем материальное благополучие смыслом и целью своего существования. Еще одна из легенд о Шаляпине - самовластный театральный скандалист и дебошир, которого нужно одернуть и поставить на место. На деле же все шаляпинские “скандалы” имели не личный, а творческий характер. Взыскательный к себе артист требовал такого же серьезного отношения к искусству и от дирижеров, и от партнеров, и от хористов. Еще задолго до революции в одном из журналов была напечатана карикатура, изображавшая артиста Гулливером, опутанным по рукам и ногам лилипутами.

   В 1911 году Шаляпина объявили “монархистом”. Началась травля со стороны всех “революционно-мыслящих” либералов. В новых исторических условиях ему всячески стремились привесить ярлык “красного” или “белого”. Удобный повод для этого подвернулся в 1927 году: увидев во дворе русской церкви в Париже оборванных и голодных детей эмигрантов, Шаляпин передал для них пять тысяч франков священнику. В советской прессе этот поступок расценили как помощь белоэмиграции. “Почему мы молчим? - писал журнал “Рабис”. - Почему не положить предел издевательству и наглости над всем СССР этого “свиты Его Величества народного артиста республики”? Почему не заявить, что нет места среди работников искусств, среди людей, носящих почетное звание Народного Артиста Республики, людям-хамелеонам, ренегатам, подобным господину Шаляпину?” Шаляпина, внимательно следившего за всем, что происходит в России, больно травмировала эта шумиха, ведь он дорожил своей репутацией и званием народного артиста. На вопрос парижской газеты “Возрождение”, что он будет делать, если у него отберут звание, певец отвечал: “Ну что же, я после этого перестану быть Шаляпиным, или стану антинародным артистом? Я, который вышел из гущи народной, всегда пел для народа. В особенности же теперь, после того, как я уже 37 лет на сцене и исколесил земной шар, я хочу взять на себя смелость и проявить, быть может, нескромность, сказав, что я не просто народный, а всенародный артист”.

   В июле 1927 года в газете “Правда” знаменитый журналист Михаил Кольцов писал: “В советские годы Шаляпин не смог стать тем, чем ему полагалось: просто большим артистом, для которого открыты были все художественные и театральные возможности. Ему, десятипудовой хрипнущей птичке, показалось тошно на русской равнине. Не то чтобы голодно птичке жилось. Клевала она порядочно. Мы были свидетелями, как целые военные дивизии, большие заводы отрывали от жалких своих пайков возы и грузовики с мукой, крупой и мануфактурой и платили ими птичке за радость послушать ее. Птичка не стеснялась, клевала, но самый вид русского зрителя, его потертая толстовка и несвежие башмаки противели Шаляпину. Хотелось другого зрительского зала - черных фраков, тугих накрахмаленных грудей, жемчугов на нежной коже женщин”.

   Такого рода публикации формировали общественное мнение: Шаляпин - человек невысоких моральных качеств, предпочитающий сытое благополучие духовным ценностям.

   Имена многих организаторов этой травли так и остаются неизвестными, но цель ее ясна: доказать, что Шаляпин принадлежит прошлому, что талант его фактически себя исчерпал. Даже давний друг Максим Горький, который неоднократно пользовался материальной поддержкой Шаляпина, подключается к общему хору: “О нем уже можно писать “воспоминания”. Он скоро умрет. За три года он так одряхлел, точно уже боролся со смертью, и, не победив, она жестоко измяла его. Его умные глаза потеряли властный блеск, мутный взгляд уже не выражает снисходительного пренебрежения к людям, которых он так легко заставлял плакать и смеяться”. Этот “инженер человеческих душ” не захотел понять, как нелегко жить оболганному и опозоренному человеку. Между тем, впереди Шаляпина ожидало еще очень многое - и грандиозный успех в партиях Кончака и Галицкого, и съемки знаменитого фильма “Дон Кихот”, и триумфальные спектакли и гастроли в Европе и Америке.

   В августе 1927 года Совет Народных Комиссаров принимает постановление о том, что Шаляпин “как белогвардеец и контрреволюционер лишается звания Первого Народного Артиста Республики”.

   И что бы вы думали! Год спустя Горький пишет Шаляпину: “Очень хотят послушать тебя… Сталин, Ворошилов и др. Даже “скалу” в Крыму и еще какие-то сокровища возвратили бы тебе”. А один из шаляпинских импрессарио вспоминал, как Немирович-Данченко “привез “устную буллу” Сталина специально для Шаляпина:
   - Пусть приезжает. Дом дадим, дачу дадим, в десять раз лучше, чем у него были!

   Шаляпин мрачно выслушал и пробормотал:
   - Мертвых с погоста не носят.

   И потом:
   - Дом отдадите? Дачу отдадите?.. А душу? Душу можете отдать?”

   О многом, что происходило в Советской России, он знал, о многом догадывался, пережив здесь первые послереволюционные годы. Мысль о том, что, стоит ему вернуться на родину, его тут же отправят в лагерь как “врага народа”, ясно читается в письмах к дочери: “Ты пишешь: “прояви инициативу”. Нет, боюсь - сошлют на Соловки, да вот тебе и инициатива!” Или в другом письме: “Я у вас там слыву отчаянным преступником, а в таких случаях с вами трудно. Пошлют в Соловки, как ни оправдывайся - нет уж. Я стар для таких прогулок”.

   Странная какая-то история творилась вокруг имени Шаляпина. С одной стороны, его травили в советской прессе, обвиняя в буржуазности, уверяя, что талант его давно иссяк, а с другой - из года в год приглашали вернуться на родину, обещая возвратить все отобранное. Шаляпин не поверил и не вернулся. Какие “гарантии” может иметь человек, чье имя необратимо скомпрометировано в глазах всего читающего населения страны! В одном из последних писем к дочери он писал: “В 1939 году я отпраздную свой 50-летний юбилей. Слышал я, что французы хотят устроить здесь, в Париже, мой музей, то есть музей всего по возможности, что касается моей театральной карьеры. <…> Поэтому я считаю наиболее целесообразным иметь письма и другие какие-либо документы здесь у меня, в Париже.

   Ибо <…> кому это там будет интересно? Иметь всякую ерунду относительно врага народа…”

   Боль и горечь - вот единственный подарок, которым одарила своего сына Советская Россия, а ведь именно он, русский до корней волос, был одним из тех, кто сделал Россию известной во всем мире. И все же Шаляпин жадно следит за всем, что происходит на родине: слушает радио, читает каждую новую русскую книгу, посещает концерты и выступления чтецов. В конце 1937 года, посмотрев фильм “Петр I”, Шаляпин писал: “С фильма я пришел так, как давно уже не уходил ни из театра, ни из концерта. По уши переполненный гордостью за Русь. <…> Очень приятно отметить перемену в настроениях российских. Приблизительно на пятом году революции за мои патриотические чувства даже Алексей Максимович орал на меня: “Вы все хотите мир по домострою, как при Грозном!!!” А вот сейчас читаю: ”Родина. Отечество. Гордимся русским человеком!””


***

   В судьбах Бунина, Рахманинова, Шаляпина, Коровина, Михаила Чехова и многих других замечательных художников ХХ века заключена не только их личная драма. Знаменитая актриса Софья Гиацинтова писала о своем учителе Михаиле Чехове: “Чтобы быть честной до конца, не хочу скрывать навсегда оставшуюся в душе горечь: если бы, учитывая особенности характера Чехова, его натуры <…>, его оградили от грубых нападок <…> - кто знает, как бы все обернулось. Ведь больше всего, прежде всего он был русским художником, великим русским артистом”.

   Почему-то никто не оказался столь же честным, чтобы сказать нечто подобное и о Шаляпине, ведь судьбы двух артистов на удивление схожи. Но пусть уж скажет свое слово история искусства, хотя и к ней стоит прислушиваться с достаточной осмотрительностью.

реклама